zeleninsergey (zeleninsergey) wrote,
zeleninsergey
zeleninsergey

Category:

Евгений Тарле. Русский историк. Часть 7. Статья Яковлева. Раздел 3.

В прошлом посте мы остановились на том, что Россия Николая I, вопреки всем уверениям марксистско-ленинских идеологов, не была отсталой. Немного продолжим эту тему, а потом перейдём к дальнейшему рассмотрению текста статьи Яковлева.
Известен русофобский миф о том, что «русский флот был отсталым, по сравнению с английским, тогда как англичане строили паровые суда, у русских по-прежнему весь флот был парусным». Однако факты – упрямая вещь. Первый боевой пароход русского российского военно-морского флота «Метеор» (колёсный) был построен в 1823 – 1825 годах в Николаевском адмиралтействе под руководством корабельного инженера Ильи Степановича Разумова и в 1826 году вошёл в состав Черноморского флота[1]. Первый русский пароход «Елизавета» был построен в 1815 году и совершал рейсы между Санкт-Петербургом и Кронштадтом. Первый русский военный транспортный колёсный пароход «Скорый» был построен в 1817 году на Ижорских Адмиралтейских заводах и использовался для работы в портах на Балтийском море. К середине XIX века строительство паровых военных кораблей, главным образом вспомогательных, производилось на четырёх верфях Санкт-Петербурга, а также на верфях Николаева, Архангельска, Астрахани, Ижевска и Нижнего Новгорода[2].

К началу Крымской войны в составе Российского флота имелось 16 пароходо-фрегатов. Первый пароходо-фрегат («Медея») появился в Англии в 1832 году. Первым построенным в России пароходо-фрегатом стал «Богатырь» (спущен на воду со стапеля Санкт-Петербургского Адмиралтейства в 1836 году, т.е. через 4 года после английского). Справедливости ради, стоит отметить, что 4 однотипных пароходо-фрегата («Бессарабия», «Громоносец», «Крым» и «Одесса») были построены в Англии в 1843 году (вошли в состав Черноморского флота). В начале Крымской войны, 5 ноября 1853 года, имел место первый в истории бой паровых судов – бой пароходо-фрегата «Владимир» с турецким (египетским) паровым фрегатом «Перваз-и Бахри» (о нём кратко сообщает в своей книге и Тарле[3]). В этом бою русский корабль одержал победу.

Впрочем, для объективности, стоит отметить, что британцы с 1840-х годов начали строить не пароходо-фрегаты (с колёсным двигателем), а металлические пароходы с гребными винтами. К началу Крымской кампании английский флот был оснащён довольно крупным количеством таких пароходов, тогда как остальные флоты мира ещё только начали оснащаться винтовыми цельнометаллическими судами. Несмотря на это, русский флот был тогда третьим в мире, не уступая в техническом отношении второму, французскому. Историк Олег Айрапетов отмечает, что с 1840-х годов началась эпоха экспериментов и технической гонки вооружений, когда не всё было ясно сразу. Участвовать со старта в ней Россия не могла – она ждала лучшие результаты, которые потом брала на вооружение. Историк отмечает, что Николай I создал заново два главных российских флота – Балтийский и Черноморский, также по-настоящему создал базу в Севастополе и поднял на иной уровень кораблестроение. Британцы весьма серьёзно оценивали потенциальные опасности со стороны русского флота (Тарле об этом тоже пишет). Стоит отметить, что во время войны в Петербурге построено полсотни небольших винтовых пароходов (по сути – канонерки), которые принимали участие в отражении удара вражеской англо-французской эскадры на Балтике. Впрочем, стоит также отметить, что основными силами противника даже в конце 1840-х были парусные линейные корабли. Первое военное применение пароходов против Египта в кампании в Палестине в 1840 году не переломило мнения адмиралитета.

Но продолжаем. Яковлева возмущает то, что Тарле «неправильно» оценивает положение России после Крымской войны. Его возмущает упоминание о «растущей мощи», его возмущает то, что русские посмели занять Среднюю Азию и укрепиться на Дальнем востоке, наконец, его просто дико бесит то, что «Россия становится несравненно сильнее и богаче, чем была». Естественно, что ничего такого классики марксизма-ленинизма не писали, а значит это просто возмутительно. Яковлев, конечно, соглашается, что да, Россия после реформ Александра II становится богаче, но крепостничество по-прежнему делало Россию слабой, слабее остальных стран, в ней не было политических свобод, был просто невероятный гнёт царизма, а также гнёт народов России, народ боролся против самодержавия – в общем, «шаблонные и общеизвестные фразы». Заявление о том, что прежним остался великий русский народ, также вызвало негодование автора, марксиста-ортодокса. Как же так?! Русский народ при царизме и современный советский народ – совсем не одно и то же, возмущается Яковлев. Современный советский народ – он свободный, он знает, за что борется и т.д. И вообще, как посмел академик Тарле опровергнуть глубокие и правильные мысли великого Ленина о том, что «царизм долгое время был жандармом Европы, а царская Россия – тюрьмой народов»[4]. Как посмел он называть это «шаблонными фразами» (хотя как раз в данном случае Тарле абсолютно прав, ибо это действительно шаблонные и всем надоевшие фразы, тем более довольно русофобского и антироссийского характера)! Разгневанный аппаратчик выносит свой вердикт: «Несомненно, отмеченные взгляды означают попытку протащить влияние буржуазной идеологии. Наша историческая наука должна разоблачать подобные попытки, вскрывая истинный характер исторических событий и давая им марксистско-ленинское освещение»[5]. Естественно, что к науке подобное не имеет никакого отношения – это борьба с инакомыслием, где «истинно верной» является только одна точка зрения, а остальные объявляются «ложными» и с ними надо не спорить, а просто «разоблачать» и уничтожать, заткать рты всем инакомыслящим. Что ещё мог сказать партаппаратчик и бывший сотрудник органов госбезопасности?
И, наконец, третий вопрос, возникающий у возмущённого Яковлева. Это вопрос о роли «Николая Палкина» - Николая I Павловича Романова, Государя Всероссийского. Этот, вне сомнения, замечательный русский царь, в советской историографии кочевал с ярлыком «сатрапа», «душителя свободы», «реакционера», «палача» и т.д. И вот "буржуазный ревизионист" Тарле рисует его «оторванным от классовой системы»[6], хотя и «правильно» оценивает его «реакционность». «Николай Палкин» положительным, по определению, в советской историографии быть не может. Как же посмел Тарле забыть про то, что «в своём стремлении к завоеваниям Николай также осуществлял классовые цели помещиков. Путём завоеваний он хотел упрочить внутреннее положение, усилить господство дворян-помещиков»[7]?! О том, что присоединение к России земель на Кавказе и в Закавказье было в её национальных интересах, марксисткой историографии говорить было просто невозможно. Яковлев же недоволен тем, что Николай показан «односторонне», что не рассказано о том, что он «всю жизнь боролся против революции»[8], создал бутурлинский цензурный комитет[9], «организовал преследование университетов»[10], разгромил петрашевцев и т.д. Вместо всего этого, «Николай I изображается автором оторванно от своей классовой среды, от помещичьих, а также торгово-промышленных кругов, оказывавших влияние на политику царизма»[11]. Яковлев критикует Тарле за то, что у оттого написано о том, что Николай вершил все политические дела самостоятельно, опираясь лишь на поддержку обманывавших его дипломатов (которые давали ему картину происходящего в радужном свете), и после подавления венгерского мятежа стал более самоуверенным, что и привело его к поражению. Наш аппаратчик, ставший «историком», опять недоволен – нельзя считать, будто бы в основе действий какой-либо личности лежат её желание, сознание и единоличную волю, забывая про, конечно же, «классовые отношения в стране, политическую борьбу, экономический и политический строй»[12]. С опорой на Ленина[13], Яковлев заявляет, что Николай I, будучи главой «господствующего класса» крупных землевладельцев, «остро и отчётливо осознавал классовые интересы помещиков, представителем и верным защитником которых он сам считал себя»[14].

Заканчивается весь этот перечень претензией тем, что «академик Тарле обходит молчанием позицию Маркса и Энгельса по вопросу о Крымской войне. Молчанием обходит он позицию передовых русских общественных деятелей, что уже отмечалось в нашей печати как серьёзный недостаток рецензируемого исследования. Такое отношение странно, особенно если учесть. Что он в изобилии приводит мнения других современников крымской войны, ни по своему уровню, ни по кругозору не могущих идти нив какое сравнение с Марксом и Энгельсом, а также с передовыми представителями русской общественной мысли»[15]. «Передовые представители общественной мысли» это, конечно же, Чернышевский, Герцен, Добролюбов и проч. Вообще данный абзац показывает во всей полноте всю ограниченность и некомпетентность автора, который не являлся никогда специалистом по Крымской войне, по военной и дипломатической истории России и Европы данного периода. Ограниченный, малограмотный, идеологизированный, он даёт советы человеку блестящей эрудиции, обладающему литературным талантом, начитанному, бывавшему за границей, посещавшему французские архивы, с широким кругозором. Вместо того чтобы дать какие-то ценные рекомендации, указать на недостатки, он начинает выдвигать какую-то абсолютно протухшую, омерзительно пахнущую суслятину, от которой просто тошнит. Очень хорошо заметно, что темой он не владеет, ничего, кроме Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина он не читал и не знает. Он презрительно считает, что такие русские общественные деятели, историки, писатели, мыслители как Погодин, Грановский, Аксаковы, Хомяков и другие, не идут нив какое сравнение с Марксом, Энгельсом и прочими чернышевскими. Впрочем, это его так воспитала партия. Он просто иначе и не мог. Хотя. Сказать для объективности, один раз он обращается к одному из таких деятелей – цитирует записки славянофила А.И.Кошелева: «манифест об ополчении был принят всеми сословиями не только холодно, но даже с тяжелым чувством.... Не видно было в народе никакого одушевления»[16] и «с едва скрываемою радостью, отказывались от чести и долга защищать свое отечество»[17] (об уклонявшихся от службы в нём дворянах). И это всё, что он привёл в доказательство своей позиции помимо постоянных ссылок на Ленина, а также на Маркса и Энгельса.

Впрочем, стоит отметить, что, очевидно, какое-то влияние эта статья имела и, вполне вероятно, текст книги был отредактирован в соответствии с высказанными в ней претензиями. Ибо в нём можно увидеть и подробное обращение к Чернышевскому, и цитаты из Маркса и Энгельса (впрочем, кажется, довольно редкие). Но всё же, те претензии, которые заявил в своей статье Яковлев, возмущают любого нормального человека. Конечно, можно понять, что тогда было такое время, но вот, в самом деле, насколько же убивалась любая живая мысль под напором марксистко-ленинского пресса, который безжалостно давил всё, что не вписывалось в канон, всё, что отступало от нормы, и когда любой малообразованный аппаратчик мог дерзко высказывать своё ограниченное мнение высокообразованному человеку, который был великолепным специалистом в области истории дипломатии.

Собственно, это и есть основное, что можно вывести после прочтения данной статьи. Абсолютный идеологический догматизм, полная ограниченность, нахальство классового гегемона и т.д. Сегодня это смотрится забавно и смешно, такие уникумы ещё встречаются. Порой даже молодые – но реально они вызывают смех и серьёзно на общество уже не влияют. Тогда же подобная статья вызывала не смех, совсем не смех. Потому что за такой статьёй, опубликованной в главном журнале партии, стояла мощь партийной машины, аппарата, который мог легко и просто исковеркать судьбу человеку, разрушить его карьеру, сломать ему жизнь. Всё это во имя торжества «единственно правильной» идеологии.

Собственно, рассмотрев критические статьи, написанные против Евгения Викторовича Тарле лично, я убедился в том, насколько трудно приходилось ему, в каких условиях он работал и издавал свои книги. И насколько же он был востребован, насколько интересен. На фоне агитпроповской мертвечины, на фоне русофобской мерзости от школы Покровского, Тарле и другие историки русской исторической школы были как луч света в этом тёмном царстве марксистко-ленинского невежества и ограниченности.





[1] Скрицкий Н. Илья Степанович Разумов // Морской флот. 2006. № 1. С. 80 – 81.
[3] Тарле Е.В. Сочинения. В 12 тт. М., Издательство Академии Наук СССР, 1959. Т.8. С.354.
[4] Н.Яковлев. О книге Е.В.Тарле «Крымская война» // Большевик. №13. Июль 1945. С.70.
[5] Там же.
[6] Там же.
[7] Там же, С.71.
[8] Там же.
[9] Он же "Комитет 2 апреля 1848 года". Официальное название – Комитет для высшего надзора за духом и направлением печатаемых в России произведений. Высший постоянный цензурный орган, осуществлявший надзор за «духом и направлением» российской литературы и периодической печати. Упразднён 6 декабря 1855 года. Назван так по имени его первого председателя (1848 – 1849), русского военного историка д.т.с., г.-м. Бутурлина Дмитрия Петровича (1790 – 1849).
[10] Н.Яковлев. О книге Е.В.Тарле «Крымская война» // Большевик. №13. Июль 1945. С.71.
[11] Там же.
[12] Там же.
[13] Ленин В.И. Сочинения. Изд. 3-е. Т.XIX. С.344.
[14] Н.Яковлев. О книге Е.В.Тарле «Крымская война» // Большевик. №13. Июль 1945. С.72.
[15] Там же.
[16] Кошелев А.И. Записки. М., 1884. С.82.
[17] Там же.
Tags: Александр II, Великобритания, Крым, Ленин, Николай I, Новороссия, СССР, Сталин, Тарле, Франция, коммунисты, консерватизм, политика
Subscribe

Featured Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments